Клинт Иствуд
Режиссер, актер, 75 лет, Кармель, Калифорния
Актерскому ремеслу обучаешься, наблюдая за другими людьми. Когда ты молодой и только учишься играть, ты ходишь по ресторанам и барам, чтобы изучать людей и их повадки. Теперь, к сожалению, я превратился из изучающего в изучаемого.
Каждый должен относиться к себе, как к профессиональному боксеру: они знают, что им отпущено не так уж много лет, когда можно действительно чего-то достичь.
За что бы я ни брался, в какой-то момент меня обязательно пытались от этого отговорить. Кажется, вся штука в том, что я просто слушался своего внутреннего голоса и не боялся браться за разные вещи.
В конце шестидесятых режиссеры были гораздо более яркими личностями, много пили и славились своими причудами. Но они еще и без устали трудились. Джон Хьюстон, например, мог снимать как режиссер по три фильма в год — сегодняшние кинодеятели к этому рекорду и близко не подойдут.
Однажды Хьюстон сказал: «Я продавался не раз, и то, что я потерял на этом, мне так и не удалось вернуть». Другими словами, «я иногда продавал свой талант и делал фильмы, которым лучше было бы не появляться на свет». Об этом можно пожалеть, но знаете — по мне, лучше уж такой подход, чем сегодняшний Голливуд, где режиссеры тщательно планируют свою карьеру и ни за что не станут делать фильм, который не сочетается с их имиджем.
Соль жизни в поисках нового.
Не надо стремиться к совершенству. После двадцати дублей сцена может получиться технически совершенной, актеры сыграют безупречно, произношение будет безупречным, тени, освещение — в общем, все. Но она будет стерильной: вы ее замучили. Она потеряла свой ритм, свою естественность. Что до меня, то я люблю ошибки!
Я заработал себе репутацию человека, делающего только один-два дубля. Наверное, не все в восторге от таких методов. Однако я люблю работать быстро — тогда у меня возникает чувство, что я куда-то двигаюсь.
Если кинозвезда чересчур себя уважает, это печально. Это ясно говорит о том, что ему или ей больше нечем занять мозги.
Я берусь работать только над недорогими картинами, потому что им не надо большого успеха, чтобы обернуться прибыльными. Я никогда не понимал, зачем просаживать на фильм семьдесят-восемьдесят миллионов, если вполне можно обойтись вдвое меньшей суммой. Наверное, всем просто на это плевать. А мне нет.
Быть режиссером фильма, в котором сам же играешь, очень утомительно и в этом есть что-то шизофреническое.
Я терпеть не могу модных течений. Когда проживешь достаточно долго, начинаешь понимать: рано или поздно они пройдут и забудутся, а вещи, которые с ними не связаны, имеют гораздо больше шансов на долголетие, чем какие-то сегодняшние выверты.
Говоря словами Джона Уилсона из «Белого охотника, черного сердца», я не позволю восьми миллионам поедателей попкорна дергать меня за ниточки.
Что касается расизма, то я человек, доверяющий своим инстинктам. Да, цветные зрители были взбешены «Грязным Гарри». Меня обвиняли в расизме из-за того, что в начале фильма негры грабят банк, но разве в жизни негры никогда не грабят банков? Я же не становлюсь из-за этого расистом. Между прочим, мой фильм дал работу четверым неграм-каскадерам, но на это не обратили внимания.
Знаете, Спайк Ли сказал мне в прошлом году, что он-таки набрал себе съемочную группу из черных, но для этого ему пришлось несколько месяцев вести переговоры.
Изображать меня самого на экране было бы ужасно. И зрители бы со скуки померли. Гораздо интересней играть человека с крайними взглядами. Например, Гитлера — прекрасная роль!
Я уверен, что популярные вестерны еще могут быть и обязательно будут. И потом, разве все эти киношки про звездные войны — не те же вестерны, только перенесенные в космос?
Самодовольство и непродуктивность — вот что мне больше всего не нравится в людях. Самодовольство утомляет. Люди, занятые собой, — это противно. И именно самодовольные как раз и непродуктивны.
Как хорошо провести вечер? Я это понимаю очень просто. Выпиваешь у камина два «Будвайзера». Сплющиваешь в кулаке банки. Потом швыряешь их в корзину для мусора. Троекратная отрыжка — и на боковую.
Герой-мужчина теряет львиную долю своего колорита, если партнерша рядом с ним — всего лишь декорация. Я обожал актрис 1930-х и 1940-х — Барбару Стэнвик, Розалинду Расселл, Бетт Дэвис. У них были великолепные голоса, и они не боялись отпустить крепкое словечко. Но теперь мужчины-продюсеры находят для съемок интересного парня, а на женскую роль берут модель из глянцевого журнала. А я люблю приглашать актрис, которые добавляют фильму основательности. На женщину, которая кое-что понимает, куда интересней смотреть.
Мужчины, уверенные в своей мужественности и внутренне уравновешенные, не станут открывать пинком дверь, обижать женщин и издеваться над геями.
Жестокость не может быть красивой. Иногда я смотрю фильмы, где жестокость бьет через край, и думаю: «Ну и ну! Да на хрена они это устроили?»
Одно время я только и знал что бегал за юбками. Это было вроде болезни, я ничего не мог поделать, но теперь это позади. Вот чем хорош зрелый возраст: вдруг твои мозговые клетки начинают медленно собираться обратно в черепную коробку, говорят что-то вроде: «Так-так, разберемся».
Свои лучшие работы я сделал, когда мне было уже за шестьдесят, а то и за семьдесят. Такое немногие могут о себе сказать. Думаю, причина тут в том, что я все время учусь. И пока я еще не впал в маразм, у меня нет причин думать, что я на этом остановлюсь. Не будь я мечтателем, я бы ничего не достиг. И уж точно не стал бы заниматься такими пустяками, как играть в кино.
Комментариев нет:
Отправить комментарий